Ruslan Eslyuk (esluk) wrote,
Ruslan Eslyuk
esluk

Categories:

Имагинативный психоанализ: продолжение исследования

История психологии и психотерапии, методы психологии. Продолжаю знакомить читателей моего блога с исследованием истории создания метода активного (не направленного) воображения и его ответвления - символдрамы или кататимно-имагинативной психотерапии. К слову, в целом ряде психологически-психотерапевтических групп в ФБ мои недавние материалы на эту тему получили широкую поддержку. В данном сообщении обращаю внимание на работу К. Г. Юнга "Теория психоанализа" - серия лекций, подготовленных в 1912 году, опубликована в 1913 году на немецком, а также в 1913-1915 на английском, а на русском в 1939-м. В 1955 году в Цюрихе эта работа была переиздана, однако без существенных изменений. В ней очень последовательный разбор теории и практики психоанализа, а также изложение собственных гипотез Юнга по теории и технике психотерапии. Данная работа (серия лекций) демонстрирует последовательную эволюцию подхода Юнга к теории и практике, формирование принципиально нового направления. Её можно понимать как один из ключевых источников теоретико-методического базиса символдрамы. 

Фрейд и Юнг (700x466, 209Kb)

В основе нового подхода Юнга: переоценка значения прошлого - больше внимания настоящему и будущему в терапии, телеологическое значение регрессии (ради прогрессии); новая оценка бессознательного - как творческого потенциала (а не вместилища деструкции); разработка техники работы с воображением в терапии, с учётом мифологии и коллективного символизма; синтетический метод толкования сновидений и принципы холизма; и др. Цитаты по книге - Юнг К. Г. Критика психоанализа [Пер. с нем. и англ. - Санкт-Петербург: Гуманитарное агентство "Академический проект", 2000. - 304 с.]. Перевод издания 1955-го года (напомню, что это издание без существенных изменений по сравнению с текстом 2012-го года).  

Важно отметить, что тот поворот в технике, который произошёл благодаря ученику К. Г. Юнга профессору Г. Шмальцу (и популяризированный Х. Лёйнером) - имагинации клиента в присутствии психотерапевта, произошёл не на пустом месте, и данное издание это подчёркивает. Подробно разбирая значение регрессии, фантазирования, один из подразделов Юнг специально называет "Активное участие в фантазии" (в главе, или разделе "Терапевтические принципы психоанализа"). Хотя прямо Юнг не говорит об активном воображении в присутствии психотерапевта, однако намекает на это решительно:

"Но если мы применяем психоанализ, то мы должны следовать за регрессивными фантазиями наших пациентов. Ибо при оценке симптомов психоанализ стоит на гораздо более современной точке зрения, чем остальные психотерапевтические методы. Исходной точкой всех этих последних является предположение, что невроз есть безусловно патологическое образование. Вся прежняя неврология не умела усмотреть в неврозе попытку исцеления и не принимала за невротическим явлением особенного, телеологического смысла. А между тем, невроз, как и всякая болезнь, является компромиссом между болезнетворными причинами и нормальной функцией. Как современная медицина видит в лихорадке не только болезнь, но и целесообразную реакцию организма, так и психоанализ сам по себе видит в неврозе не явление: только противоестественное, патологическое, но и осмысленное, целесообразное.

Отсюда следует испытующая и выжидающая установка психоанализа по отношению к неврозу. Во всяком случае психоанализ воздерживается от оценки самого симптома и стремится, прежде всего, понять, какие тенденции лежат в основе его. Если бы нам удалось просто уничтожить невроз, как уничтожают, например, рак, то при этом погибло бы большое количество полезной энергии, Но мы спасаем эту энергию, то есть заставляем ее служить выздоровлению, если прислушиваемся к смыслу симптомов, иначе говоря, следуем за регрессией у больного. Человеку, мало знакомому с сущностью психоанализа, покажется, конечно, весьма непонятным, что психоаналитик, следуя за "вредными" фантазиями пациента, может достичь терапевтических результатов. И не только противники психоанализа, но даже больные сомневаются в терапевтической ценности метода, обращающего внимание на то, что больной осуждает, считает недостойным и не ценным, а именно на его фантазии. Часто приходится слышать от больных, что их прежние аналитики как раз и запрещали им предаваться фантазиям; да и они сами чувствуют себя хорошо только в тe мгновения, когда им удается избавиться от столь жестоких мучений. Поэтому им кажется странным, что аналитик считает полезным приводить их во время лечения обратно в мир фантазий, из которого они постоянно стремятся вырваться.

На это возражение можно ответить следующим образом: все зависит от установки, которую имеет пациент по отношению к своим фантазиям. До сих пор он предавался фантазированию совершенно пассивно и непроизвольно. Он, так сказать, погружался в свои грезы. Но и так называемые "грезы" пациента есть не что иное, как непроизвольное фантазирование. Хотя может показаться, что психоанализ требует от пациента того же самого, однако лишь человек, поверхностно знающий психоанализ, может смешать пассивные грезы больных с психоаналитической установкой. Психоанализ требует от пациента диаметрально противоположного тому, чему он до сих пор предавался. Пациент подобен человеку, который, нечаянно упав в воду, начинает тонуть; психоанализ же требует от него, чтобы он умел нырять и плавать, ибо больной не случайно упал именно на этом месте: это не случайное место. Там лежит потонувший клад. Но только отважному водолазу дано его добыть" [с.123-125];

"Прежнее, непроизвольное, навязчивое состояние стало намеренным и целесообразным: оно стало сознательным трудом. Пациент при помощи врача занимается своими фантазиями, но не для того, чтобы потерять себя в них, а, напротив, с целью найти одну за другой и выявить их на свет. Тем самым он становится на объективную точку зрения по отношению к своей внутренней жизни; все, чего он раньше боялся или что ненавидел, теперь в его власти" [с.125].

О телеологическом значении регрессии: "Было бы, в общем, совершенно неправильно, если бы мы стали отрицать всякую телеологическую ценность, болезненных, по-видимому, фантазий невротиков. Ибо, в действительности, это все-таки попытка одухотворения и искания новых путей приспособления. Возврат к инфантильному уровню есть не только регрессия и зацикливание, но и возможность нахождения нового жизненного плана. ^Регрессия, по существу, есть также основное условие для творческого акта. Тут я снова позволю себе сослаться на мой, уже многократно цитированный труд "Символы трансформации"" [с.119].

Образы либидо - поток, ручьи: "Процесс регрессии прекрасно объясняется образом, которым пользуется Фрейд. Он сравнивает либидо с потоком, который, встретив на своем пути преграду, запруживается и наводняет все вокруг. Если поток в верховьях своих некогда проложил себе другие русла, то они благодаря запруженности вновь наполняются и, до известной степени, снова становятся как бы прежними, но все же существование их лишь временное и нереальное. Ибо поток не всегда избирает вновь прежнее русло, а только до тех пор, покуда существует препятствие, запрудившее главное его течение. Притоки же изобилуют ручьями: в период образования главного русла они являлись как бы этапами или преходящими возможностями иных применений, коих следы еще существуют и которые вновь могут сыграть свою роль во время наводнений.

Это и есть непосредственный образ либидо, развивающегося в своих применениях. В пору детского развития сексуальности, окончательное направление либидо, главное русло потока, еще не найдено; оно блуждает по всевозможным побочным путям, и лишь понемногу развивается окончательная его форма" [с.99].

Описание символического мотива горы: "Сбой в адаптации

Это ставит нас лицом к лицу с вопросом о причине устремления либидо вспять. Чтобы ответить на него, необходимо несколько подробнее исследовать условия, при которых осуществляется это возвращение либидо вспять. При обсуждении этой проблемы я обычно привожу моим больным следующий пример:

Предположим, что горный турист захотел достигнуть известной вершины, но встретил на пути своем непреодолимое препятствие, например, отвесную скалу; взобраться на нее оказывается совершенно невозможным. После напрасных попыток найти окольный путь, он вернется обратно и с сожалением откажется от этого восхождения, сказав себе: "Теми средствами, которые находятся в моем распоряжении, я не могу преодолеть это препятствие, поэтому взойду на другую, более доступную гору".

В этом случае мы видим нормальную активность либидо: невозможность заставляет человека вернуться обратно; он использует либидо, которое в первом случае не достигло цели, на новое восхождение.

Предположим, однако, что данная скала в действительности не была столь непреодолимой для физических сил нашего туриста, а что он лишь спасовал перед несколько затруднительным предприятием. Тут существуют две возможности: в первом случае, рассердившись на свою же трусость, он решит устранить ее в следующий раз; может быть, он скажет себе, что при подобной боязливости ему не следует предпринимать слишком рискованных восхождений. Во всяком случае, он признает, что его душевные силы не на высоте данных затруднений. Поэтому он применит либидо, не реализованное в достижении первоначальной цели, к полезной самокритике и к составлению плана того, каким образом, несмотря на свое состояние духа осуществить желанное восхождение. Во втором случае он не сознается в своей трусости, а прямо объявит скалу физически непреодолимой, хотя, в сущности, вполне мог бы признать, что известная доля мужества легко поборола бы препятствие. Но он предпочитает обманывать самого себя, благодаря чему и создается то психологическое положение, которое особенно важно для нашей проблемы.

В сущности, этот человек знает, что препятствие преодолимо физически, и что он лишь душевно на это не способен. Однако эту последнюю мысль он отклоняет, потому что она ему неприятна. Он столь высокого о себе мнения, что не может признать своей трусости. Он хвастает перед самим собою своей смелостью и, лишь бы не подвергать ее сомнению, предпочитает свалить вину на окружающее. Таким образом он сам себе противоречит: с одной стороны, правильно понимает положение дела, с другой же - заслоняет это понимание иллюзией своей несомненной смелости. Он вытесняет правильное понимание и стремится насильственно навязать действительности свое субъективное иллюзорное суждение. Вследствие этого противоречия, либидо расщеплено надвое, причем обе его половины обращены друг против друга: своему желанию взойти на вершину он противопоставляет им самим придуманное и искусственно поддержанное мнение о невозможности восхождения. Не действительная невозможность заставляет его отступать, а искусственная, им самим созданная преграда. Вследствие этого в нем возникает разлад и начинается внутренняя борьба с самим собой. То берет верх признание собственной трусости, то упорство и гордость. Во всяком случае, либидо закрепощено бесполезной внутренней войной и человек этот непригоден к преодолению каких-либо новых препятствий. Осуществить свое желание - достигнуть вершины - он не в состоянии, ибо основательно заблуждается в оценке своих нравственных свойств. Тем самым уменьшается его работоспособность: он становится не вполне приспособленным, т. е. - если возможно так выразиться - он становится нервнобольным. Отступление либидо перед препятствием не повело ни к честной самокритике, ни к отчаянной попытке какой бы то ни было ценой преодолеть препятствие; оно вызвало лишь дешевое утверждение, что восхождение вообще невозможно и никакие героические усилия тут не помогут" [с.105-107].

Также в этой серии лекций Юнг представил случай психотерапии невроза у ребёнка, проведённый его ассистенткой М. Мольтцер. Этот случай - хорошая иллюстрация этапа зарождения новой техники, от ассоциативного метода классического (фрейдовского) психоанализа, к большему участию фантазии, сюжетности, работе с мифологическими мотивами и образами под руководством психолога. Практически, прямой путь к той модели имагинативного психоанализа, который связан с именем Г. Шмальца, а также с его учеником-популяризатором Х. Лёйнером. Психотерапевтическая работа с одиннадцатилетней девочкой:  

""Это было так странно - как в сказке", объясняет маленькая пациентка данную сцену своего сновидения. В ответ ей показывают на примерах, что и сказки всегда бывают полны глубокого смысла. "Не все же сказки имеют значение" - возражает она, - "например, сказка "Спящая Красавица". Какой же она имеет смысл?" Объяснение, данное ей, таково: Спящей Красавице пришлось проспать 100 лет в зачарованном сне, пока наконец не наступило избавление. Избавить ее мог лишь тот, чья любовь преодолела все препятствия, даже густую терновую изгородь. Так иногда приходится долго терпеть, пока не получишь того, чего желаешь и ждешь.

Такое объяснение, с одной стороны, наиболее приспособлено к детскому пониманию, с другой стороны, вполне отвечает истории этого сказочного мотива. Спящая Красавица имеет самое очевидное отношение к древнему мифу весны и плодородия; вместе с тем, в ней заключается проблема чрезвычайно близкая к психологической установке одиннадцатилетней несколько скороспело развивавшейся девочки. Спящая Красавица принадлежит к целому циклу сказаний, в которых герой спасает деву, охраняемую драконом. Не намереваясь входить в толкование этого мифа, я хочу однако указать на его астрономическую или метеорологическую компоненту, особенно явную в изложении Эдды: девственница земля пребывает в плену у Деда-Мороза и покрыта снегом и льдом. Пламенный герой - юное весеннее солнце - освобождает ее из темницы, из оков зимней стужи, где она долго томилась в ожидании своего избавителя.

Эта ассоциация выбрана девочкой конечно только как пример неважно какой сказки и сначала не представляется ей прямой ассоциацией ко сну о горящем доме. Об этой части сновидения она говорит только, что "было так странно как в сказке", т. е. по ее мнению - невероятно; ибо прежде всего бессмысленно, сказочно и невозможно, чтобы камни горели. В связи с этим ей объясняют, что понятия "невозможно" и "сказочно" отнюдь не тождественны, ибо и сказки полны глубокого смысла. Хотя приведенная в таком сочетании сказка на первый взгляд не имеет никакого отношения к сновидению, однако ей следует уделить особенное внимание, ибо во время анализа девочка привела этот пример лишь как будто случайно: тот факт, что бессознательное имело наготове именно этот пример, а не какой-либо другой, не может быть случайным, а является, напротив, характерным для данного момента. Во время анализа снов такие "случайности" достойны внимания; известно, что в психологии нет слепых случайностей, хотя мы часто предполагаем, что то или иное лишь случайно. Это возражение можно слышать чрезвычайно часто со стороны наших критиков. Но для человека научно мыслящего существуют только причинные (каузальные) связи, а случайностей нет. Если девочка выбрала как пример именно Спящую Красавицу, то это значит, что в ее психологии имелось для этого достаточное основание. Это основание называется сравнением или частичным отождествлением со Спящей Красавицей, иными словами, душа ребенка таит в себе комплекс, выражающийся в образе и в мотиве Спящей Красавицы. Объяснение, данное девочке, вполне считалось с этими выводами.

Однако оно не вполне удовлетворило ее, и девочка продолжала сомневаться в том, что сказки имеют смысл. Как дальнейший пример непонятной сказки наша маленькая пациентка приводит Снегурочку, спавшую мертвым сном в стеклянном гробу. Легко усмотреть, что Снегурочка и Спящая Красавица принадлежат к одному и тому же циклу мифов. Снегурочка в стеклянном гробу еще нагляднее указывает на миф о временах года. Выбранные девочкой мифические темы указывают на интуитивное сравнение с землей, еще скованной зимнею стужей и томящейся в ожидании весеннего солнца, своего избавителя.

Этот второй пример подтверждает и объясняет первый. Можно, конечно, утверждать, что второй пример, еще более подчеркивающий смысл первого, внушен именно объяснением его. Ибо, если девочка приводит Снегурочку как дальнейший пример бессмысленной сказки, то это доказывает лишь то, что она совсем не поняла тождества между Снегурочкой и Спящей Красавицей. Поэтому мы имеем право предположить, что Снегурочка подобно Спящей Красавице имеет тот же неизвестный источник, а именно: комплекс ожидания грядущих событий, которые безусловно можно сравнить с освобождением земли из темницы зимней стужи и с ее оплодотворением лучами весеннего солнца. Известно, что с незапамятных времен символом оплодотворяющего весеннего солнца является бык, то животное, которое олицетворяет собою наиболее мощную производительную силу. Хотя мы сразу еще и не видим связи между этими косвенно обретенными понятиями и сновидениями, однако запомним их пока и снова вернемся к сновидению" [с.159-161];

"Девятый сеанс приносит существенные дополнения к истории ее сексуальной проблемы. Прежде всего - многозначительный отрывок сновидения: "Я вместе с другими нахожусь на просеке, окруженной прекрасными елями. Начинается дождь, гром и молния, становится темно. И вдруг я вижу, как высоко в воздухе летит аист".

Раньше чем приступить к анализу этого сновидения, я хотел бы указать на замечательную параллель между ним и целым рядом мифологических представлений. Кто знаком с трудами Адальберта Куна и Штейнталя, на которые недавно вновь указал Абрахам [43], того не удивит сочетание аиста и грозы; гроза издревле олицетворяла оплодотворяющий землю акт - совокупление неба-отца с матерью-землей, причем, молния играет роль крылатого фаллоса, т. е. аиста, психосексуальное значение которого знакомо всякому ребенку. Сексуально-психологическое значение грозы, правда, не всем известно; наша маленькая пациентка его, во всяком случае, не знала. Ввиду всей вышеприведенной психологической констелляции, аиста несомненно следует истолковать в сексуально-психологическом смысле. Пока трудно допустить, что с аистом связана и гроза, и что ей также присуще сексуально-психологическое значение. Однако стоит нам вспомнить, что психоаналитический опыт до сих пор доказал множество чисто мифологических связей в бессознательных психических образованиях, и невольно напрашивается вывод, что и в данном случае мы имеем дело с сексуально-психологической связью. По другим опытным данным мы знаем, что бессознательные слои, некогда бывшие источником мифологических образований, и по сию пору действенны и неизменно продуктивны в современном человеке. Но продуктивность их ограничивается сновидениями и симптоматологией неврозов и психозов, ибо усиленная поправка, вносимая действительностью мешает их проекции в реальный мир.

Возвратимся к анализу сновидения. Последовательный ряд ассоциаций, исходя из представлений дождя и грозы, развивается и приводит нас к задним планам картины сновидения. Вот дословная передача ассоциации: "Я думаю о воде, - мой дядя утонул в воде - как отвратительно торчать на дне, под водой, в темноте - но ведь и ребенок утопает в воде? Пьет ли он воду, которая в животе? - Как странно, когда я была больна, то мама послала доктору мою воду (мочу). Я думала, что он в нее примешал что-нибудь вроде сиропа, из чего делаются дети, и что маме пришлось это выпить.

Из этого ряда ассоциаций мы с несомненной ясностью видим, что наша девочка с дождем и грозой связывает сексуально-психологические представления, в особенности же представления об оплодотворении.

И тут мы, стало быть, снова видим знаменательный параллелизм между мифологическими и недавними, индивидуальными фантазиями. Ряд ассоциаций так богат символическими значениями, что на эту тему легко можно было бы написать целую диссертацию. Символику погружения в воду девочка сама блестяще разрешила как фантазию беременности в той форме, в какой она уже давно описана в психоаналитической литературе" [с.165-166];

"Анализ выяснил, что у нашей пациентки, наряду с явным, прогрессирующим вместе с жизнью движением либидо, развилось еще и регрессивное движение его, вызвавшее невроз, т. е. внутреннее раздвоение. Благодаря тому, что анализ, допустив эту регрессивную склонность, пошел по ее линии, мы открыли присутствие чрезвычайного любопытства в половой области, обращенного на совершенно определенные проблемы. Либидо, заблудившееся в этом фантастическом лабиринте, стало вновь пригодным, потому что благодаря просвещению ребенка освободилось от бремени инфантильных и ложных фантазий. Благодаря такому пониманию, девочка прозрела и освоилась со своим положением в реальном мире и со своими действительными возможностями. Положительный результат состоял в том, что девочка сумела занять объективно-критическое положение по отношению к своим незрелым половым желаниям и смогла отказаться от невозможного в пользу возможного применения либидо, а именно: путем успешного учения она постаралась вернуть благосклонность учителя. А в данном случае анализ не только весьма успокоил ее, но способствовал и ярко выраженному успеху в школе; благодаря этому очень скоро девочка стала лучшей ученицей в классе, что подтвердил и сам учитель.

В принципе этот анализ ничем не отличался от анализа взрослого, где отпало бы только разъяснение относительно пола, а на его место стало бы нечто весьма сходное, а именно: объяснение инфантилизма прежней жизненной установки и указание установки разумной. Анализ есть утонченная сократовская майевтика (повивальное искусство), которая не боится углубляться в наиболее темные невротические фантазии.

Надеюсь, что этот, хотя и весьма сжатый, пример анализа дал вам возможность заглянуть не только в конкретный процесс лечения и в трудности техники, но и в красоту человеческой психики и в ее бесконечные проблемы" [с.169-170]. 

К. Г. Юнг (690x380, 134Kb)

   

Предыдущее сообщение по теме: Имагинативный психоанализ: исследование истории

Оригинал записи и комментарии на LiveInternet.ru

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments